— В три тридцать. На всякий случай еще до рассвета.

— Madonna mia, как же я смогу это сделать?

— С Божьей помощью. Дави сильнее на газ!

Автобан тянулся бесконечной ровной лентой по долине вдоль реки По. Ночь и монотонный гул мотора навевали сон. Даже Альберто пришлось бороться с усталостью. Но затем он вспомнил о цели поездки. Абсурдная авантюра, в детали которой, кроме кардинала, были посвящены лишь он и монсеньор Соффичи.

После долгого молчания кардинал Гонзага вновь обратился к секретарю:

— Это кодовое слово очень символично. Вы знаете текст «Откровений»?

— Конечно, ваше преосвященство.

— И седьмой стих двадцатой главы?

Соффичи осекся:

— Как раз сейчас этот стих не приходит мне на ум, но все остальные я могу цитировать на память.

— Вот, Соффичи, теперь вы знаете, почему дослужились лишь до монсеньора и не выше.

— Позвольте сделать замечание, ваше преосвященство. Я очень рад и тому титулу, который мне положен по моей должности!

Гонзага привык подобным образом оскорблять своего секретаря, и Соффичи оставалось отвечать на такой вызов лишь мысленно.

Душный воздух в машине был пропитан запахом «Роит Monsieur» от Коко Шанель. Эту туалетную воду Гонзага покупал в превосходном бутике на ватиканском вокзале и натирал ею лысину, следуя совету одного церковного служки из Санта-Мария Маджоре. Как-то после очередной литургии тот под большим секретом поведал кардиналу, что это якобы должно вызвать рост волос.

Даже в темноте было видно, как секретарь в такт своим мыслям невольно покачивал головой.

— Я скажу вам, что написано в седьмом стихе двадцатой главы! — сказал кардинал.

— Не нужно, — перебил его Соффичи. — У меня этот стих лишь на секунду вылетел из головы. Он гласит: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей…»

— Браво, монсеньор, — сдержанно произнес Гонзага. — Но я все равно не вижу никакой связи с нашей миссией.